А так ли всё было неправдой? Две жизни, притом настоящая полная знаков вопроса. Две смерти: одна от огня, а другая от комы. И так бесконечно, по кругу. Он всё-таки жив — но и ей теперь нужно хоть как-то ожить. Отогнать это чувство, что где-то ещё она не удержала его и позволила сердцу не биться. И что это может быть не параллельным исходом.

За окнами после её возвращения было темно. Гена с дочерью ждали её — как семья. И хотя было лето, июнь, всю дорогу назад ей мерещился белый, неправильный в этой реальности снег…

И даже услышав об этом, она оставалась как в оцепенении. Жизнь, остановленная, снова сделала вдох полной грудью, а чудо, действительно необъяснимое чудо — случилось, но не было чувства когда-то недавно почти ощутимого счастья. Она была поодаль — больше не в центре. Она не коснулась родного лица, хоть могла бы украсть эту долю секунды, и не позвала его; только безвольно присела в углу, как когда-то. Из глаз текли слёзы от мыслей о том, чего не было.

Гена, привидевшийся за стеклом, не-сказал ей:

«Всё… хорошо будет».

***

Она больше не понимала, что думать — и как это всё может быть. Чудеса не кончались. Он вновь задышал, посмотрел на неё этой ночью, и голос был слабым, он к ней обратился почти через силу. Последствия комы — ещё одно зыбкое поле, особенно если задели и мозг. А наутро, уже в аппарате и полон энергии, он был собой — оживлённым собой. Она так и держалась чуть на расстоянии, хмурилась и помогала ему, как могла, она помнила всё, что с ним было…

— Зачем вы меня таскаете по этим исследованиям? Я прекрасно себя чувствую.

— Гена, успокойся, пожалуйста, это плановое обследование. Потерпи. Вот после того, что ты перенёс, надо потерпеть.

— Ерунда какая-то. Я хочу домой! — продолжал он.

Обследование было… сносным. Они обнаружили мелкоочаговое образование в белом веществе, это станет их новой проблемой, но… Гена был жив — словно просто уснул и проснулся. Дышал, разговаривал с ней и вставал, помнил всё, кроме комы. Он даже спросил у неё, что с лицом, когда вдруг натолкнулся на полуживое её состояние. Всё хорошо. Он очнулся и был в убеждён в этом.

«Всё хорошо будет».

Может, она теперь мало что смыслила и потерялась во времени. Может, прошло уже несколько дней или даже недель, а она пропустила их, думая, что её Гена, застывший в полшаге от смерти, стоял на ногах спустя ночь. Может, это был сон, отрицание или она была пьяной. А может, её вообще больше не было? Жизнь текла мимо. Она наблюдала её как сквозь зеркало, треснувшее где-то посередине. И, кроме того, эти сны…

«Гена! — дверь распахнулась. Её ослепило. — Вернись! Возвращайся оттуда, немедленно!»

Гена был жив, но в огне, и она не могла его остановить и спасти. Даже там. Гена шёл от неё прямо в дым. Гена в коме опять угасал, показатели падали и вопреки её боли и крику один за другим превращались в нули…

Проще было не спать вообще. Отключаться без сил, если этот предел наступал, да и только. Спокойного, крепкого сна не бывало. Реальность куда-то накренилась и перестала казаться реальностью: видимо, этого стоило чудо. Она ведь его так и не поняла. Это значит: она ничего больше не понимала.

А Гена… С ним всё было в полном порядке. Он был рядом с ней. Выздоравливал. Быстро. Уже временами ворчал, что ему надоело сидеть тут безвылазно… Как-то поймал её снова не спящей — и выпытал, что ей приснилось.

— Пожар, в самом деле? Откуда он взялся в твоей голове, интересно. И что я там делал? А ты? Ты спасала меня? Ты всегда меня вытащишь, Ир. Это правда.

Чего он не знал — что кошмар повторялся, наверное, тысячу раз. Она даже запомнила, что было в комнатке, как разгорался огонь, сколько времени Гена стоял неподвижно, пока не шагал от неё к неизвестно откуда там взявшейся гладкой зеркальной поверхности. Как спустя миг он опять и опять оседал на колени, и падал, и падал, и…

Кома стояла как ком в горле. Перед глазами. Ещё эта жизнь, протекавшая только во сне… У неё теперь было две фазы: когда её переполняла энергия — или когда её не было даже на то, чтобы просто проснуться; когда она много работала, но была взвинченной и импульсивной, а следом — когда она плакала от накопившихся, хоть и не сбывшихся, страхов, от каждого сна, каждый день. Она даже пошла — Гена так посоветовал — к специалисту. К психологу. Только психолог уже после первого их разговора решила, что ей не помочь без таблеток и без психиатра. Какой там диагноз? Вот эта… когда ты фактически псих… биполярка? Вот эта вот маниакальная и депрессивная… Её оставалось уйти, рассмеявшись.

«У меня нет проблем с памятью! — Ира мгновенно его прервала. — Это… сложно, Кривицкий. И вот… ты, наверное, должен быть счастлив, ты, видимо, правда был счастлив… Когда это помнил. И всё так легко и чудесно, но будто не здесь. Не с тобой. Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там, ты не знаешь её, ты не чувствуешь то, что… хоть что-нибудь. Самое страшное — даже не знаешь, а сможешь ли снова срастись с этой жизнью. С другим человеком. Исправить вот эту вот пропасть в своей голове или…»

Просто реальность и разум ещё не сошлись воедино. Ведь так? А сойдутся ли? Ира вздохнула сквозь слёзы, опять, прошептав ему неразличимо, одними губами:

— Мы справимся…

***

Чудо. Геннадий Ильич умирает — словами, молчанием, взглядами ей говорили. От Брагина, больше не знающего путей выхода, до его дочери — единодушно. Ужасный прогноз, отёк мозга, и если спустя эти несколько дней констатируем… — ждать и надеяться. Смерть или чудо. Ты выживешь с ним — или ляжешь с ним вместе, в могилу. И выбор совсем от неё не зависел… Его изнурённое сердце должно было справиться или не справиться самостоятельно; как мог помочь её треснувший голос и то, что она тенью прежней себя была рядом, забыв, что когда-то жила для чего-то ещё?

Или путь в никуда, или чудо. Она приходила к нему и, пока возвращалась знакомой дорогой, почти улыбалась. Касалась его седины на висках, не давая жестоким и категоричным словам быть услышанными. А потом — всё равно умоляла очнуться и жить, и пускай он не мог ей ответить. Дни, люди, работа, кошмары смыкались в единственный круг её существования. Может, от этого шаг к сумасшествию стал очень лёгким. Однажды, вернувшись к себе, чтобы навестить Джорджика и хоть полночи поспать, она встретила… Гену. Сквозь зеркало.

Гена был жив — и не ждал её, нет. Гена даже не знал её сломанной, с вырванным наживо и раздроблённым хребтом, без опоры.

«Возможно, что именно ты здесь — моё порождение бреда. Но я совершенно реален, поверь мне. И ты… ты со мной. Ты ведь вон она, спишь…»

«Мы не встретимся. Чуда не будет, Ген».

Так не могло быть — она не могла потеряться в его двойнике, абсолютно здоровом и любящем… некую Иру. Другую. Её отражение.

«Я потеряла тебя, а ты… ты меня не потерял. У тебя всё в порядке».

Она говорила — одна, с пустотой — до утра. Ну конечно, виной всему психика, нервы, которые вышли из строя, и бред от отчаяния; это не было чем-то реальным. Она потихоньку слетала с катушек. Уже на рассвете вернулась к нему: он лежал, полумёртвый и бледный, и даже не пошевелился, не дал ей понять, что зеркальная связь была правдой! Он мучил её каждым не-разговором, не-взглядом, не-вдохом. Открыл в ней настолько глубокую рану, которую больше никто бы не смог. Жизнь куда-то текла, пациенты — текли, и движение не замедлялось, пока она просто сидела с ним. Как было сдвинуться с места? Он мог умереть. Как она ни гнала эту мысль, та, похоже, сбывалась.

А чудо… Какое ещё, ну скажите ей, чудо? В какую-то ночь… или день… она больше не знала, что было, — его показатели рухнули, сбились, пища, мельтеша и катясь до нуля. До конца. До того, чему нет и названия: это ещё не предел и не смерть, но ты знаешь её неизбежность и необратимость. Она закричала ему, что могла, кое-как вспоминая слова:

«Нет… Дыши, Гена. Не уходи никуда! Оставайся со мной!!!» — и сорвала свой голос, и снова и снова трясла его, словно тряпичную куклу. Она уже знала, что всякие шансы исчезли. И то, что он, будто услышав её и послушавшись, как-то не умер, а сердце не выбрало остановиться; что сердце боролось, цеплялось за кровь и тепло… это было на время. Она ощущала, что в эту секунду сама его вытащила. Ей нельзя было сделать ни шага назад, потому что уйди она хоть ненадолго — и больше никто не удержит его. Их как будто связали физически.

Чудо пришло, как виток нереального сна. После шага до грани, прозрачных прогнозов, когда все, кто мог, попрощались с ним, кроме неё…

— Он очнулся.

И эту шикарную женщину в красном просто не могу не принести, ну глаз не оторвать❤️

Свидание с Геной при свечах, но есть нюанс?

#про_молодёжку

Знали бы вы, как я при просмотре старой «Молодёжки» обожала эту парочку? Потому что Казанцев — это ходячая харизма и украшение сериала, а Жилин — это Анатолий Кот, которым я была совершенно очарована в «Солдатах» (Шкалин — буквально мой любимый там персонаж), а потому полюбила и здесь, в роли такого вот скользкого персонажа с прилизанной чёлочкой, отражающей его сущность. И теперь, зная, что они оба вернулись (Анатолий Леонидович, увы, не сразу, просто дайте мне побольше серий с ним, пожалуйста), а Вадим Юрьевич ещё и обзавёлся любовным интересом, я всё больше соблазняюсь на просмотр «Молодёжки. Новой смены» — и, видимо, таки соблазнюсь)) А пока просто наслаждаюсь отрывками — чего и вам советую, если вы знакомы с этой историей❤️

#рекомендую_другим и «Последнего Богатыря» (ага, снова), и этот чудесный канал)

У меня ровно те же мысли про образ Цвыря и его актёрское воплощение, так что просто подписываюсь под каждым словом. А вообще там, на канале, очень много всего интересного, ты читаешь и постоянно погружаешься в другие истории, знакомые или незнакомые миры с любовью к ним?

#благодарности

Ой, очень приятно находить такие слова читателей о своих работах❤️ Клубочек, к слову говоря, уже скоро размотается совсем) Надо бы не затягивать и приступить к последней главе, а то аленицкие у меня сейчас во всех смыслах в подвешенном состоянии…?