Из заметок об эстетическом производстве:

В выражении перцептивного, воспринимаемого, преломляются будничные впечатления, абстрагированные до суммы неосознаваемых факторов, которые влияют на жизнь, в большей степени ментальную, того, кто производит эстетический жест. Тем самым суммированная посредством образов, будь они в большей степени заимствованными, перцепция обозначает направление для последующего приращения отношений между образами до момента их самореференции, где изначальная точка осмотра, избранная интуитивно как наиболее многообещающая, становится необходимым условием представленной панорамы отношений.

Мотивами для обнаружения этой точки выступает неудовлетворённость воспринимаемой в быту ограниченности способа рассмотрения явлений в их наличности. Если же сама интенция для творческой деятельности неотъемлемо психологична, то конечный продукт творчества может быть освобождённым от психологической мотивировки: содержание или представленность выступает как жест своеволия, который удовлетворяет производителя самим фактом его достижения. Личные факторы, обусловливающие форму жеста, значимы для воспринимающего ровно в той степени, в какой они находят в нём приближённость общим границам означения, порождающим своим давлением творческий жест.

По большому счёту рассмотрение в подробностях какого-либо творческого результата не несёт в себе облагораживающей функции, так как значение приобретается исключительно между отсылающим и распознающим. Культурные артефакты, запечатлённые в эстетическом продукте, имеют опосредованную ценность в случае, когда лучших источников не найдено. В этом смысле искусство объективируется как исторически ревитализирующее. В то же время относительная ценность любого жеста может быть рассмотрена как спектр между удовольствием предельного распознавания общности опыта и вызовом перед невозможностью признания за жестом репрезентирующего свойства.

Так или иначе искусство не несёт в себе обязательства сиюминутности быть воспринимаемым, эту функцию налагает экономико-социальный базис, если мы обратимся к циклу демонстративного потребления и манипулированию спросом, порождённых конкуренцией между массовыми производственными конгломератами. И если политически конкурент выступает для урегулирования мировозренческих разногласий, то в искусстве политический акцент предстаёт исключительно в качестве бунта или отрицания, в зависимости от средств детализации связи между образами.

Эстетические средства, направленные на что бы то ни было, опосредованы и не несут изначально требований к осуществлению представленного, что часто понимается неверно из-за недостаточной осознанности производителя эстетического жеста относительно природы манифестации желания по его совершению и дальнейшему абстрагированию инструментов для претворения жеста, которым со стороны свидетеля ищется материальный аналог.

Так называемый художник не может ничего предложить или выразить в абсолютном смысле.

итоги, значится, чьо эт, клроче, като оно так вышло, что записфвал книги то, но эт, потом забыл, что я читал, писал еще, даже переводил, там и, знаете, как оно бывает ведб леденец как во рту подержать, ну такое, рассасыввется,хочешь оьхркстнуть, а там бац зуб отколется ,не дело шоворят, но ничео, фильму еще посмотрел дело, говряь, ладеое, еще даже киакие то планы, что ли, сделал будто мне то надо нет, совсем ,скорее, всего дляже ни не одну книгу не прочту, жизнь мдет под отвкос, меланзолия депркссияя, вот будто мне снова 4 и я понял, что живу ради того чтобы не умкреть, ьакое чистое помешательство на жизни, страх врожденный, не могу уже этого выносить, рано или поздно, когда свет ночных начнёт помигивать, требуя внимания со стороны знающих людей, то это будет знаком решения непоправимого, но обязательного для последнего акта трансгрессии, тотального обнуления предела, ну этоа даже ничего,ч то уж, кто еадеется ,zbj ой кто надеетсяjd, что я пишу рлман,то выдохните, никогда в жихни, литература мертвая, она dead4real, и даже память о светлом детстве, где собирание не оторвавшихся от стебля одуванчиков, онъ говоритъ, что не стоитъ слишкомъ много думать о проблемахъ ​міра​, когда не обзавелся еще вліяніемъ политическимъ или хотя бы не обозначилъ гражданственной съ такой четкостью, что никто не можетъ со спокойной совѣстью ​иггорировать​ нѣчто подобное, вотъ тогда уже ​всѣ​ неудачи можно воспринимать въ зависимости отъ сферы вліянія и знать цѣну тому или иному рѣшенію, на что я ему, где первые дружественные улыбки от незнакомцев, которые станут друзьями или сокрушат представление о людях неожиданным предательством, слвершённым с детской беззаботностью, где литература, кто ее читает всерьез,к то менчет, там, свою жихнь , не ,я то сам читаю только чтоб

ПОСМОТРЕТЬ КАК РАЗЛАГАЕТСЯ КОЛЛЕКТИВНОЕ ПОД НАТИСКОМ ЯДЕРНОЙ УГРОЗЫ (.. ---. - --- -... -.-- -.- - --- -....- - --- --.. .- -- . -. .-.- .--. --- -.. ..- -- .- .-.. --..-- --.. .- -. .-.- .-.. -- --- .. -- -.-- ... .-.. .. --..-- .... --- - .-.- .-- ... . .-. .- .-- -. --- -. . .--. --- .-.. ..- ---. .- . - ... .-.- .. .-.- --..-- ... -.- --- .-.. -..- -.- --- -... -.-- -. .. .--. -.-- - .- .-.. ... .-.- --..-- .-- ... . .-. .- .-- -. --- -. . -- --- --. ..- ... ..-. --- -.- ..- ... .. .-. --- .-- .- - -..- ... .-.- --..-- -- -.-- ... .-.. .. -....- - --- ---. ..- ...- .. . --..-- --.. -. .- ..-- --..-- --- ...- .. -.. .- . -- --- --..-- .- .-- ... . .-. .- .-- -. --- -. . .--. . .-. . ... - .- ..-- .--. .-. --- .-- --- .-. .- ---. .. .-- .- - -..- ..-.. - ---)
happy new year

в Кольцах Сатурна меня привлекли тот контроль исторического и географического материала, которыми Зебальд отвлекает от неслучайных тематических переходов, явно выверенных и драматически переработанных. в отличие от Когда мы перестали понимать мир Лабатута, в чьём творчестве следы Зебальда мне представляются очевидными, а именно опора на документальность и раскрытие истории из упоминания случайной детали, – Кольца по итогу намного более объёмны. фотографии меня не столь сильно впечатляют, кто-то рано или поздно обнаружил бы применение для них во время, когда большая часть интеллектуалов искала значение фиксирующей натуралистичный образ технологии, разве что их лиминальная сущность бросается в глаза, безлюдность (ровно до одного контрастирующего момента с Зебальдом на фоне дерева), а вот что держало, так это цельность повествования и выносливость рассказчика, сплетение разнородных судеб или же главенствующих методов производства благ, роскоши, оберегающего богатства насилия – читаются прочерченными в истории траекториями льдистых каменьев человеческих сердец, которые не всегда способны распознать в себе подобных не добытчиков или попирателей материала для выделки классовых орнаментов, а равных в смерти и угасании, главное – потенции на разрушение при предоставленных возможностях, от такого действительно исключительно зановешивать отражающие поверхности черным шёлком. что напоминает о начале, где клинически определённая меланхолия рассказчика заставила его всматриваться в генеалогию атомов, которые и составляют все экспонаты человеческой руинизации, вскрывающая оптика замедленного восприятия, в особенности тревожного, если вспомнить античное представление о дальних землях, а именно, что обитателями Италии были аборигены, царь которых Сатурн, как рассказывают, был до такой степени справедлив, что при нем никто никому не был рабом и никто не имел никакой частной собственности, но все было общим и неразделенным, как будто бы все владели сообща одним общим наследием. Непримиримый образ с древнегреческим Кроносом, его аналогом, который пожирал каждого новорождённого младенца, лишь тот попадал к нему на колени из чрева его жены, всё из-за страха потерять царскую власть. Рубенс в своей картине соединил две истории, на ней крепкий старец Сатурн под укрытием звёздного неба, стоя на неровной каменистой поверхности, уверенно и беззаботно вгрызается в трепещущее тело агонизирующего младенца, отдельно привлекает внимание копна волос, покрывающих голову ребёнка с закатывающимися глазами, из чего можно вывести неутешительную догадку о длительном ожидании перед претворением каннибальского жертвоприношения с целью укрепить собственную монархию. Спустя сто восемьдесят пять лет, Гойя окончит свою версию сюжета, радикально обесчестив Сатурна, превратив его в исхудавшее и безумное подобие старика, слепого и вперившегося вдаль, тельце ребёнка в его руках без головы и правой руки, левая жадно отдирается. И уже с меньшим разрывом в сто сорок лет на полотне Здислава Бексински в суггестивном месиве кровавых тонов тело сына выглядит фаллосоподобным продолжением кистей отца, глаза и рот которого неотличимы в самозабвенном акте последней трапезы.

В финале интервью Андрей сыграл в любимую всеми игру о том, какие книги он предусмотрительно возьмёт с собой на необитаемый остров вместо хвороста. Он отметил наибольший потенциал для розжига у: Одиссеи Гомера, Хазарского словаря Милорада Павича, томика рассказов Борхеса, Имени розы Умберто Эко, Тройника (El Troiacord) Микела де Палола, Схатенфрохи (Sсhattenfroh) Михаэля Ленца, Петербурга Андрея Белого, Трико Хосе (Jose Trigo) Фернандо дель Пасо, Улисса Джеймса Джойса и, естественно, Радуги тяготения Томаса Пинчона.

И в качестве бонуса: если вас всерьёз поразило, каким образом Владимир Сорокин прочитал Схатенфрохи (Sсhattenfroh), чтобы написать г е н и а л ь н ы й блёрб к англоязычному изданию от Deep Vellum, то, возможно, он знает немецкий, а может быть, что Макс Лоутон пересылает черновик своего перевода всем интересующимся.

На Кровавый меридиан Маккарти надо настроиться, всё-таки звание самого лучшего романа XX века сбивает и фокусирует внимание не на том. Это точно сильное высказывание художественно, многие вещи говорятся всего один-два раза. Мы уже привыкли к анти-литературе, пиршеству приёмов и самореференций, а тут прямолинейно выписывается пустыня, которой является американская душа. Наследие освобождённых колонистов не могло выглядеть иначе, чем признание роли тех, кто определяет себя так же, как делали до этого хозяева, то есть британцы. Все опускаются на уровень благородного варвара, доказывая силой полноправность своих притязаний и это неинтересно, это даже не шокирующе, а естественно. Почему мы ждём от человека что-то другое, ведь само притязание на первенство культуры уже таит злое зерно. А в конце полное столкновение мировозрений. Если ты не можешь танцевать на бесчисленных трупах, то какой из тебя наследник культуры, умей забывать. Это имперское счастье, эта музыка, сложенная из звуков постройки нового Рима, нового центра.

Мне, наверное, нравится, что Маккарти свободен в этом романе и не скатывается в крайности, где у него вся культура зла или природа, моя дорогая, тотальный баланс. Разбирательство с человеком, да, но иные читатели видят там указание, что Америка – это пуп земли, где у Маккарти это больше ещё один пример, незначимый, а именно не думайте о себе высоко, пока что история на вашей стороне, но с такой тенденцией ничего избежать не получится. Уверен, Пинчон, когда прочитал этот роман, сказал себе, вау, историографическая проблематика, которую я решал всей артиллерией, была решена отсутствием психологии, а не демонстрацией всех возможных точек зрения, это люди-объективы, хаотические атомы, где потеря представления о внешнем наблюдателе ослабила древние механизмы. Здесь уже стремление не в познании и достижении абсолюта, а речь от его лица, отвращение перед самим фактом знания чего-то как есть. Nature as a reference for future use.

И я, наверное, могу догадаться, почему Маккарти, скажем, не понимал Генри Джеймса или Пруста, он был в позиции, где индивидуальная психология или описание всевозможной путаницы отвлекало от основания. Жизнь, может, и сложна, но смерть ведь настолько проста, настолько отчётлива, что поражает сама наглость человека отрицать её священный статус, вмешиваться в течение чужой жизни. Кровавый меридиан – глубоко моралистский роман и он определённо будет читаться всеми как история о первородном и чистом зле, где ответом Маккарти предстаёт желание обратить внимание на самое простое и игнорируемое, то есть на то, что каждый способен на зло, с помощью попустительства или же прямого участия. И пока это отрицается на основаниях того, что одни знают лучше, чем другие, то человек лишь доказывает правоту этого утверждения. Пока нет этого понимания повсеместно, то что нам вопросы о памяти или искажениях психики? Мы не поняли даже первое. И в этом он немного самодовольный глупец, конечно, ведь кто-то ведь уже это прекрасно знает и понял, в то же время он прав, ведь интеллектуалы в уюте своего понимания забывают сделать явным для других, а там и вообще увлекаются своей отрешённостью, оставляя всех как можно дальше, пока те не закипят, не перельются новым историческим казусом.

Имя мне – Красный
Памук О.

Сюжет + Общие впечатления + Язык: 8,34 + 6,81 + 4,63 = 6,6 (в душе же не меньше 7,42231)

Блиц-аннотация: Самый знаменитый роман Орхана Памука

Редко читаю детективы, думаю, дай-ка проверю, смогу ли отгадать, кто убийца. Это детектив. И исторический роман. А ещё любовная драма. Не отгадал, швырнул книгу в стену. Что понравилось.

Персонажи прописаны. Композиция есть. Язык такой себе, но ладно. И в основном интересно. Очень. Три дня. Памук молодец. Прочитал за три дня его, в смысле. Отлично пишет. Хоть и затянуто, что ли. Перечисления на перечислениях. Якобы миниатюры. Про них в романе речь.

Очень умно, если присмотреться. Особенно если ты знаток всего на свете. Я же знаю мало, поэтому не могу сказать. Главное – удовольствие и интрига, вот оно что. И впрочем, забавно иногда. Бесит, конечно, этот юмор, но что тут поделаешь. Книгу не я писал.

Не зря Памук получил премию, очень достойно. Хотелось бы большего, от лауреата-то. Думаю, что Памук ещё не знал, что им будет. На следующие книги глянем.

И давняя проблема Востока и Запада. Абсолютно неинтересно. Переоценил некоторые вещи. И знаете, любопытно. Задумался немного.

Поэтому читал большую часть ночи. За три дня прочёл 568 страниц. Это больше комментарий к моей жизни. Оправдание – малый формат. Так что не столь впечатляюще. Плюс книга лёгкая. Некоторые вещи остались непонятными из-за этого. Не могу опуститься настолько. Впечатляюще.

...и с того момента бесхозные слова прибывают в ожидании.

...давно я не встречался с по-настоящему гениальным, но если Берег Утопии Тома Стоппарда – не одно из самых тонких исследований жизни русских революционеров 19 века в изгнании, то что же, а и переданная мастерски сутолока встреч заговорщиков против Российской Империи, совершенное манипулирование тональностями заграничного быта, связка заимствованных абстракций с переживаниями отдельных личностей, из чего возводится многогранное представление о мираже утопической России, обрисованная ярко периферия нетерпения, – всё позволяет выйти из ретроспективного видения событий, приведших Европу к веку социалистических тираний, как всего лишь драмы противоборства между идеями, а не людьми, одновременно, хоть и по-разному, противостоящих среде, привычкам, фанатизму, – легко испытать стыд перед тем, как британский драматург, некогда утомивший метакорчами мёртворождённых, или бессмертных, Розенкранца и Гильденстерна, может написать настолько живых Герцена, Тургенева, Бакунина и компанию, знать их ближе любого русского, что доказывается проявлением сочувствия, не опускающегося до фарсовой игры в текст, абсурдизации исторического или же, наоборот, патовой манифестации эпических образов, – оттого я и жил в этой пьесе целый день без последующих сожалений, отыскав новые основания для веры в растянутую сиюминутность навязчиво недостижимого завтра...