Между прочим, предыдущий пост был сотым, юбилейным, для этого канала. Мелочь, конечно, но все равно приятно.

Stay tuned! 💫

Хорошие сапоги - надо брать

Ха. Кажется, я нашел кое-что. Что может многое объяснить в одном широко известном в узком кругу феномене. В начале 1970-х в газете «Новое русское слово» [эмигрант Николай] Ульянов опубликовал скандальную статью «Загадка Солженицына», в которой пришел к выводу, что вместо Александра Исаевича романы пишет целый коллектив авторов по указке КГБ. Эмигранты потупили взоры. Кто-то поднял глаза к небу, кто-то пожал плечами, кто-то согласился с Ульяновым. Но когда в 1974 году Солженицын объявился на Западе собственной персоной, Николай Иванович оказался в неловком положении. Понял, что прокололся, дал слабину. Однако и глазом не моргнул, продолжил свою литературную деятельность как ни в чем не бывало.

Отсюда. Ничего не напоминает? О, еще как. Ведь Станислав Лем по мысли Филипа Дика, изложенной в письме в ФБР, точно так же был probably a composite committee rather than an individual ("вероятно, сборный комитет, а вовсе не индивид"). В качестве аргумента Филип Дик пишет: [Lem] writes in several styles and sometimes reads foreign, to him, languages and sometimes does not ["[Лем] пишет разными стилями и иногда читает на иностранных, для него, языках, а иногда нет"]. Фраза насчет языков и сама по себе звучит как плохая шутка. А вот Николай Ульянов о Солженицыне:

У Солженицына нет цельного писательского облика и языка или, как теперь любят говорить, — "почерка". Это факт. Все его произведения написаны разными языками: "Иван Денисович" — блатным лагерным жаргоном, "Матренин двор" — прозой 80-90-х годов, "Раковый корпус" очень близок к языку эпохи сборников "Знание", а "В круге первом" видим потуги на западный модернизм. Все это — низкопробные штампы. Ничего самобытного, исходящего от личности автора, не чувствуется. <...> Произведения Солженицына написаны не одним пером.

И вывод:

Литературные изделия, которыми писатель, именуемый Солженицыным, заваливает Европу и Америку, возможны лишь при "мануфактурном" способе производства. <...> Но вот явился гений, и дело пошло. Кто этот гений? По-видимому, это целое учреждение.

После чего Ульянов пишет, что это литературная шарашка при КГБ, набранная из заключенных.

Немного хронологии: статья Николая Ульянова напечатана в "Новом русском слове", русской эмигрантской газете, которая издавалась в Америке, в Нью-Йорке, — 1 августа 1971 года. Ульянов не верил в Солженицына вплоть до 1974 года, когда вынужден был поверить — 13 февраля Солженицына выгнали из СССР, посадили на самолет в ФРГ, и весь мир увидел его во плоти. О Солженицыне писали все газеты. Конечно, Дик не читал по-русски, но предположить, что кто-то где-то — в качестве забавного казуса — пересказал наделавшую шуму в эмигрантских кругах статью Ульянова на английском, — не фантастика.

Письмо Дика в ФБР — это сентябрь 1974 года.

Тут, собственно, одно из двух. Или Дик не знал ничего об истории с несуществованием Солженицына — и его письмо о Леме появилось независимо, просто так совпало, и письмо это было серьезным (или не было, но с меньшей вероятностью). Или Дик где-то прочел об этой истории — и придумал свою, по аналогии, про Лема, — и тогда это издевательское письмо с куда большей вероятностью. И цель этого письма — не Лем вовсе. Цель — убедить власть, что Дик — безвредный сумасшедший. Лучший способ обмануть Империю, если вдуматься.

Такая у меня, понимаешь, гипотеза.

В силу определенных личных обстоятельств мне сейчас немного не до придумывания интересного контента. Но что-нибудь новенькое из связанного с Лемом всегда всплывает где-то рядом.

Давид Самойлов был мельком знаком с Лемом: польский писатель и советский поэт встретились 4 ноября 1965 года в Театре на Таганке, на премьере спектакля Юрия Любимова "Павшие и живые". А свое небольшое стихотворение "Читая фантаста" Самойлов написал по мотивам “Соляриса” в 1965 году. Первые русские переводы романа как раз вышли тогда еще совсем недавно. Мне нравится поэзия Самойлова, но конкретно это стихотворение не выглядит очень уж выдающимся. Однако любим мы его, как водится, отнюдь не за это.
Давид Самойлов

Читая фантаста
С. Л.

Что, если море — мыслящее существо,
А волны — это мысли моря,
И зыбкое зеленое стекло
Подвижная пронизывает воля?

Тогда мне страшен мудрый океан
И буйное его воображенье.
И что такое лютня, и кимвал,
И стон, и необузданное пенье?

Как страшно быть смятением земли,
Быть мозгом всеобъемлющим и диким,
Топить в себе мечты и корабли —
Быть океаном — Тихим и Великим!